ISSN 2225-5060

English version

English version

Последние новости

Календарь

Октябрь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Сен    
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031  
...

Наш баннер

Лабиринт.Журнал социально-гуманитарных исследований

« | Главная | »

Программа Международной научной конференции “XIV Малые Банные чтения” “О пользе и вреде культурного наследия для жизни” (Санкт-Петербург, 27–28 апреля 2018 года)

Международная научная конференция

«XIV Малые Банные чтения»

 

О пользе и вреде

культурного наследия для жизни

 

27–28 апреля 2018 года

 

http://www.nlobooks.ru/node/9422

Факультет свободных искусств и наук СПбГУ

ул. Галерная, 58-60

 

 

Международная научная конференция «Малые Банные чтения» — ежегодный совместный проект журнала «Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре» (Москва, издательство «Новое литературное обозрение») и факультета свободных искусств и наук Санкт-Петербургского государственного университета.

 

Программный комитет:

Илья Калинин (факультет свободных искусств и наук СПбГУ)

Кевин М.Ф. Платт (Университет Пенсильвании, США)

Ирина Прохорова (издательство «Новое литературное обозрение»)

Григорий Тульчинский (факультет свободных искусств и наук СПбГУ; НИУ ВШЭ, Санкт-Петербург)

 

Специальные мероприятия, связанные с конференцией:

 

26 апреля, 17:00 (ДК РОЗЫ). Лекция Марии Энгстрём (Упсальский университет, Швеция) К истории постсоветской квир-визуальности: выставочные практики Новой Академии Тимура Новикова

 

26 апреля, 19:45 (Книжный магазин «Порядок слов»). Лекция и презентация книги Андреаса Шёнле (Лондонский университет, Великобритания) «Архитектура забвения. Историческое сознание в России Нового времени»

 

 

ПРОГРАММА

 

27 апреля, пятница

 

10:00–10:30 Регистрация и кофе-брейк

 

10:30–10:50 Открытие конференции. Ирина Прохорова (главный редактор Издательского дома «Новое литературное обозрение»), Григорий Тульчинский (председатель научной комиссии факультета свободных искусств и наук, СПбГУ), Илья Калинин (доцент факультета свободных искусств и наук, СПбГУ; шеф-редактор журнала «Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре»)

11:00–11:50 Светлана Адоньева (СПбГУ). Непрерывность опыта, «вечно-вчерашнее» и реликварий

 

11:50–12:40 Иван Микиртумов (СПбГУ). Что осталось от «большой истории»? Новая наивность на месте гибели метанарративов

 

12:40–13:30 Галина Орлова (Европейский гуманитарный университет, Вильнюс). Цифровое курирование: менеджмент и хореография эфемерного

 

13:30–14:10 Кофе-брейк

 

14:10–15:00 Сюзанна Франк (Гумбольдтовский университет, Берлин). Нежеланное наследие и архив

 

15:00–15:50 Сергей Ушакин (Принстонский университет, США). Присутствие без идентификации: о постколониальных архивах советского прошлого

 

15:50–16:40 Драган Куюнжич (Университет Флориды, США). Исторические агрегаты Санкт-Петербурга: From the (Holy) Rock to the (Holy) Rock and Roll, от Кунсткамеры до Сергея Шнурова

 

17:00–18:00 Специальное мероприятие. Показ фильма «В Питере — петь» (реж. Драган Куюнжич)

 

 

28 апреля, суббота

 

11:00–11:50 Ирина Сандомирская (Университет Сёдертёрна, Стокгольм). Реставрация-революция: теория и практика культурного наследия в государстве диктатуры пролетариата

 

11:50–12:40 Илья Калинин (СПбГУ; «Неприкосновенный запас»). Троянский конь культурной революции

 

12:40–13:30 Андреас Шёнле (Лондонский университет, Великобритания). Реконструкция ВДНХ, или Необыкновенная гибкость наследия

 

13:30–14:20 Катриона Келли (Оксфордский университет, Великобритания). Сохранить от современности, сохранить современность: «советское наследие» и государственный проект модернизации, 1965—1991

 

14:20–14:50 Кофе-брейк

 

14:50–15:40 Анна Разувалова (Институт русской литературы РАН, Санкт-Петербург). О наследовании «наследования»: традиционалистская риторика преемственности (из 1970-х в 2010-е)

 

15:40–16:30 Глеб Ершов (СПбГУ). «Ехал Ваня на морозе». Современное петербургское искусство: убегающая идентичность и формы культурного эскапизма

 

16:30–17:20 Мария Энгстрём (Упсальский университет, Швеция). Аполлон против Черного квадрата: постсоветский консерватизм как контркультурный проект

 

17:20–18:10 Кевин М.Ф. Платт (Университет Пенсильвании, США). Кровь и кости как культурное наследие: о пользе массовой травмы

 

18:20 Фуршет

 


«О пользе и вреди культурного наследия для жизни»

Темпоральная специфика Нового времени, процессы модернизации, историческое сознание эпохи модерна, основанное на объективации фигуры разрыва, не просто вывели на сцену понятие «культурное наследие», но и предопределили его позитивную ценностную аксиологию. Катастрофический характер XX века наделил ее непререкаемой аксиоматичностью. Чувство утраты традиции или ощущение подавляемой и маргинализируемой идентичности оказались мощнейшими и интенсивно работающими аффектами, инвестируемым в охрану того, что определяется как наследие. Естественно, охраной сохранившегося дело не ограничивается. Культурное наследие живет как постоянно разрастающееся множество. Причем происходит это не только потому, что расширяется объем этого понятия, в границы которого включаются все новые и новые области, требующие общественной и государственной опеки. Помимо этого «реставрационно-консервирующего» измерения, «наследие» представляет собой набирающую обороты культурную индустрию, производящую традиции, — давно или недавно утраченные или стоящие на грани исчезновения. Культурное наследие давно перестало быть предметом характерной одержимости консерваторов. Им озабочены левые и правые, национал-патриоты и либералы, защитники окружающей среды и руин тяжелой индустрии, адепты традиционных религий и представители радикальных субкультур, генералы официоза и лидеры андеграунда, выступающие от лица нации и говорящие от лица меньшинств.

Об имитационном или откровенно фейковом характере значительной части того, что уже приобрело или борется за статус культурного наследия, говорилось уже много. Много говорилось и о прозрачности границ между реконструкцией и конструированием. Критика коммерческой составляющей индустрии культурного наследия, эксплуатирующей любовь к уходящей натуре и интерес ко всему редкому и исчезающему, также уже имеет свою традицию. Значительно менее отрефлексированными остаются два момента. Первый был отмечен еще полтора столетия назад Фридрихом Ницше в эссе, на название которого ссылается и название конференции: «Существует такая степень бессонницы, постоянного пережевывания жвачки, такая степень развития исторического чувства, которая влечет за собой громадный ущерб для всего живого и в конце концов приводит его к гибели, будет ли то отдельный человек, или народ, или культура». Сейчас, когда подавляющая часть социокультурной активности связана с реконструкцией, реставрацией, реакцией, консервацией, архивированием, частным или коллективным отождествлением с той или иной из прошедших эпох, предостерегающий тезис Ницше кажется тем более убедительным. Второй момент связан со скрытым противоречием того, что определяется как «культурное наследие». Являясь предметом конструктивной работы, оно предъявляется как данность. Становясь результатом творческого и ситуативного выбора, навязывается как образец. Принадлежа «царству свободы», легитимирует себя как «царство необходимости». Функционируя согласно рыночной логике самовозрастающего капитала, мимикрирует под логику ограниченного ресурса, распределение и перераспределение которого должно контролироваться каким-то внешним авторитетом.

Этим и ряду других вопросов, а в целом — проблематизации понятия и феномена культурного наследия — и будут посвящены очередные Малые Банные чтения.

 

 

ТЕЗИСЫ

 

Светлана Адоньева

Санкт-Петербургский государственный университет

Непрерывность опыта, «вечно-вчерашнее» и реликварий

 

Жизненный мир обеспечивается непрерывностью транслируемого коллективного опыта, его обесценивание рвет социальную ткань, предоставляя доминирующему дискурсу право на идеологическую «штопку». Я позволила себе парафраз из гётевского высказывания: «Нет никакого прошлого, по которому следовало бы томиться, есть только вечно-настоящее, образующееся из расширенных элементов прошлого, и подлинное томление должно быть всегда продуктивным, чтобы созидать нечто новое и лучшее». В отличие от прошлого, «расширяющегося в настоящее», «культурное наследие» является по необходимости «вечно-вчерашним». Отчуждение от коллективного опыта, случившееся на территории бывшей Российской империи после революции 1917 года, освободило место для «монументальной истории» как истории-знания (то есть идеологии), в ущерб истории-памяти. Представим себе: одна из рачительных царевен, обитательниц золотого, серебряного или медного царств, свернула свое царство в яйцо и пришла с ним в человеческий мир. О том, что этот артефакт когда-то был царством, знала только одна она. И когда ее не стало, артефакт занял свое место в государственном музее объектов культурного наследия, исправно служа научным спекуляциям на тему прошлого. Материалом для обсуждения послужит определение статуса нематериального культурного наследия, предложенное ЮНЕСКО, и его отечественные рецепции.

 

Глеб Ершов

Санкт-Петербургский государственный университет

«Ехал Ваня на морозе». Современное петербургское искусство: убегающая идентичность и формы культурного эскапизма

 

В Петербурге благодатная почва для различных форм артистического эскапизма, ухода от конформных возможностей репрезентации, веселого лузерства и блуждающих зон художественной активности. Можно ли говорить о том, что современное искусство в Петербурге осознанно и с охотой принимает маску маргинальности и подчеркнутого презрения к проявлениям истеблишмента? Что являет собой картина петербургского искусства за последние 10 лет? В докладе речь пойдет о таких художественных объединениях и группах, как «Паразит», «Север 7», «Родина», «БЗМСТ», а также об отдельных художниках.

 

Илья Калинин

Санкт-Петербургский государственный университет;

журнал «Неприкосновенный запас»

Троянский конь культурной революции

 

В России 1920-х революционный дискурс, строящийся на разрыве с прошлым, довольно быстро столкнулся с необходимостью решения проблемы культурного наследия, сменив лозунг «сбросим прошлое с корабля современности» на призыв «учиться у классиков». В результате оказались воспроизведены не только прежние дискурсивные формы, но и стоявшие за ними отношения господства и подчинения. С характерным для него остроумием на негативный фактор культурного наследия указал Виктор Шкловский: «Великая русская литература — большое несчастье для современности. Потому что от нее ждут “большого полотна” и Кити Левину — комсомолкой».

В виде аллегорической притчи эту траекторию можно изобразить следующим образом. В ночь с 24 на 25 октября 1917 года Зимний дворец был взят большевиками, и «революция, о которой все время говорили большевики, свершилась». В 1927 году — к первому десятилетию революции — Сергей Эйзенштейн попытался уже на уровне работы с формами культурного наследия не только идеологически преодолеть, но и эстетически деконструировать прошлое ancien régime. Однако, целиком отданный под музей и превратившийся в Государственный Эрмитаж, Зимний дворец нанес ответный удар во время культурной революции, на уровне художественных форм реставрировавшей то, что было свергнуто во время революции социалистической: имперская полития вернулась вместе с классическим искусством. Причем характер этого возвращения проблематизирует описанные Л. Альтюссером отношения между государством и его идеологическими аппаратами. В данном случае речь идет скорее об обратном порядке отношений между ними, когда идеологические аппараты прежнего государства, востребованные новым политическим режимом для своего укрепления, привели к радикальной мутации этого режима и частичному воспроизводству прежнего социально-политического порядка (как на уровне институций, так и на уровне неформальных практик). Унаследованная культура старого режима сработала как невидимая рука прошлого, реставрировавшая прежние формы отношения между государством и обществом, равно как и ценностные представления, легитимирующие эти формы.

 

Катриона Келли

Оксфордский университет, Великобритания

Сохранить от современности, сохранить современность: «советское наследие» и государственный проект модернизации, 1965—1991

 

Утверждение, что зацикленность на прошлом — так называемый пассеизм (passéism) — по сути дела, модернистское явление, стало неким культурологическим клише. Безусловно, в так называемых «традиционных» обществах легко найти примеры забвения или пренебрежения к прошлому, если не систематического уничтожения его. По всей деревенской Европе распространена практика покидания старых домов, когда те ветшают (обыкновенно, новый дом просто строят рядом, а старый используется в качестве хлева или сарая, пока не развалится). Тем не менее было бы нелепо утверждать, что уважение к прошлому или бережное отношение к унаследованному знанию и опыту были «придуманы» в современности. Для модернизма характерны не эти явления сами по себе, а некая кодификация и дистанцирование от прошлого — пользуясь выражением шотландского поэта Джона Бернсайда,

 

even the past

is changing, renewed by a sense

of the past

(даже прошлое

изменяется, возобновленное представлением

о прошлом)

 

Вместе с таким «представлением о прошлом», процессом сознательного размышления о нем как о фундаментально чуждом современности явлении, возникла идея, что прошлое все время находится «под угрозой» и его нужно защищать.

В России, как и в других европейских странах (см., например, исследования Франции, Германии и Британии в работах Эстрид Свенсон), эта идея стала к началу ХХ века достаточно влиятельной среди представителей творческой интеллигенции. В материалах съездов Общества русских архитекторов конца XIX — начала ХХ века докладчики, мотивируя это соображениями охраны памятников, могли, например, требовать законодательных запретов на «уродливую» рекламу или защиты исторической архитектуры от вандалистских действий владельцев частных домов, предпринимателей и градостроителей.

Более самобытной и специфической стала ситуация при советской власти. Любопытно наблюдать, в частности, за противоречивой и нестабильной историей взаимоотношений после 1917 года двух подвидов «советского наследия»: исторической архитектуры и кино. Если архитектура в первые десятилетия советской власти вызывала скорее двусмысленные реакции (с одной стороны, работы великих архитекторов беспрекословно относили к достижениям человечества, а с другой, борцы за охрану памятников воспринимались как идеологически чуждые и регулярно обвинялись в «антисоветских» устремлениях), то кино сразу было признано одной из основных культурных форм нового государства. По бесконечно приводимой цитате из В.И. Ленина, это было «важнейшее из искусств». Тем не менее с середины 1960-х годов кино начинает уходить на второй план — не столько по идеологическим причинам, сколько по экономическим. Но в то же самое время архитектурное наследие дореволюционной России приобретает новое культурно-политическое значение, причем как для политической элиты, так и для широких слоев. В этот период обращение кинематографистов к истокам советского кино, то есть к наследию «современного» в национальном искусстве, стало гораздо менее приемлемым, чем воссоздание дореволюционного прошлого (ср. судьбу фильмов «Интервенция» Г. Полоки или «Первороссияне» Е. Шифферса, с одной стороны, и «Драма из старинной жизни» И. Авербаха или даже «Андрей Рублев» Тарковского, с другой). Этот рост востребованности и признанности исторического кино за счет собственно советской киноистории и резкий подъем интереса к исторической архитектуре в 1970-х и начале 1980-х в свою очередь относились к самым характерным явлениям поздней советской культуры. Об этой истории радикальной дифференциации и взаимной зависимости и пойдет речь в моем докладе.

 

Драган Куюнжич

Университет Флориды, США

Исторические агрегаты Санкт-Петербурга: From the (Holy) Rock to the (Holy) Rock and Roll, от Кунсткамеры до Сергея Шнурова

 

В работе рассмотрена генеалогия Санкт-Петербурга — начиная с его основания в качестве «окна в Европу» или места зарождения русской модерности, воплощенного в Кунсткамере. Анализируются способы репликации, репродукции и саморазрушения этого основополагающего момента или места, запечатленного в камне (petra). Материалом этого анализа становятся литература, кино (С. Эйзенштейн, С. Балабанов, А. Сокуров) и цифровые медиа (среди примеров — недавние видеоклипы петербургской группы «Ленинград»). В работе выдвинут тезис о том, что родина русской модерности, как и ее мессианская проекция (город Святого Петра / Святого Камня), колеблется между полюсами твердости и текучести, производства и уничтожения. В доклад войдут отрывки из недавних видеоинтервью автора с Александром Сокуровым и Сергеем Шнуровым; благодаря чему доклад превратится в теоретическую медиаинсталляцию.

Иван Микиртумов

Санкт-Петербургский государственный университет

Что осталось от «большой истории»? Новая наивность на месте гибели
метанарративов
«Большая история» как инструмент политической и культурной идентификации, в равной мере обязанный своим происхождением Просвещению и Романтизму, утратила прежние качества в результате приобретения народами Европы на памяти одного поколения уникального опыта воплощения исторических проектов в реальность. Изводы «большой истории», принявшие виды конкурирующих идеологий, также пришли в упадок в силу общего недоверия к построениям такого рода. Критическая социальная теория констатировала это обстоятельство как конец битвы политико-исторических метанарративов. Искушенность и деликатный цинизм, однако, стали органичным состоянием ума преимущественно в элитах, которым, если бы это показалось им необходимым, было бы под силу пересоздание и насаждение «большой истории». Этого, однако, не происходит, поскольку за такой реставрацией последует возобновление битвы метанарративов, следствием которого станет и нестабильность элит. Между тем со сменой поколений возникли места и сообщества, в которых постмодернистская критика все менее действенна, так что вместе с теми местами и сообществами, которые не были затронуты ею изначально, они создают разнообразные локальные среды, в которых имеется спрос на «большую историю» как на ресурс власти. В отсутствие такого продукта этот спрос удовлетворяется исторической попсой и бытовой историософией. Существуя как элемент массовой культуры сначала виртуально, в форме чистого красноречия, доставляющего удовольствие эстетическое, эти продукты получают в какой-то момент риторическую значимость, то есть превращаются в инструмент убеждения, следствием которого становится социальное действие. Так возникает состояние «новой наивности», носитель которой подчинен препарированным аффектам власти, подавления, исключительности и господства, но на очень подвижной границе между аффектами. Манипулятор новой наивностью должен действовать осторожно, поскольку разные люди по-разному реагируют на превращение аффекта, связанного со сферой виртуального, в реальный. Поэтому здесь используются лишь имитации старых метанарративов и «большой истории», а весь процесс подается как игра, так что он никогда не бывает ни последователен, ни убедителен. Типичная схема действия такова: обращение к эпизоду из старой «большой истории», его «переписывание», снижающее разоблачение, новое «переписывание», новое разоблачение и так далее. Публика может зафиксировать лишь факт манипуляции и перестает обращать внимание на ее содержание, угадывая лишь message и реагируя на него практическим образом. Следствие этой практики для исторической памяти очень любопытно: различие между прошлым, которое «было», и прошлым, которого «не было» стирается. При этом возможность и значимость коммеморации не исчезают, поскольку становится неважным различие «бывшего» и «небывшего», внимание привлекает лишь «мораль» той или иной «истории» и то, кто и с какой целью эту «мораль» стремится довести до общего сведения. Тем самым, новая наивность ставит предел себе самой, оказываясь не более чем стертой формой болезни и порождая нечувствительность к «большой истории», а любая история вообще оказывается риторическим инструментом. Для интеллектуала, тем более для профессионального историка эти обстоятельства знаменуют наступление золотого века исторического знания, когда оно окончательно перестанет выполнять роль политического и культурного идентификатора и сохранит ценность лишь для очень немногих, а именно как путь к «бывшему», даже, если знание это «бывшего» и не приносит пользы социальной практике. Такая чистая история становится в один ряд с чистой философией и чистой математикой, поддерживая существование полезных форм знания и убеждения как таковых, но не нагружая тех, кому это не нужно, никаким конкретным содержанием.

 

Галина Орлова

Европейский гуманитарный университет, Вильнюс

Цифровое курирование: менеджмент и хореография эфемерного

 

В начале 2010-х продюсер и куратор Стивен Розенбаум в «Курировании нации» провозгласил начало царствия цифрового курирования, сделав немало для коммодификации способности человека умножать символический капитал объекта посредством его выбора.  Ханс Уильрих Обрист, один из самых громкоголосых кураторов наших дней, связал в политэкономическом ключе потребность в кураторстве с запросом на навигацию в изобилии недорогих товаров и безудержно умножающихся данных, образов, знаний. Джефри Шнапп и Толд Преснер в «Манифесте цифровой гуманитаристики 2.0» призвали гуманитариев стать кураторами, ожидая от освоения этой позиции новой рефлексии, чувствительности и рукотворной аналитики. А сторонники четвертой парадигмы и электронной науки разработали протоколы курирования научных данных на протяжении всего жизненного цикла.

Изменилась ли за эти десять лет повестка цифрового курирования? Удалось ли гуманитариям найти свой способ создавать и экспонировать цифровые множества? Каковы перспективы насыщения и обогащения практик цифрового курирования опытом современного искусства? Почему самыми успешными и долгосрочными проектами гуманитарного профиля, реализованными в цифровых средах, остаются те, где осуществляется курирование цифрового наследия?  Что цифровое курирование может добавить к пониманию наследия и способности его практиковать?

Искать ответы на эти вопросы докладчик будет, опираясь на чужой и собственный опыт цифрового курирования, включая работы в рамках Обнинского цифрового проекта и подготовку исследовательских выставок «Критическая сборка: люди и атомы» (Минск, 2015), «Полевая жизнь: QR-код» (Вильнюс, 2017).

 

Кевин М.Ф. Платт

Университет Пенсильвании, США

Кровь и кости как культурное наследие: о пользе массовой травмы

 

Опубликованная в 1976 году повесть Юрия Трифонова «Дом на Набережной» — рассказ о довоенном детстве и послевоенном студенчестве нескольких друзей, живших в доме, известном как Дом правительства (он расположен через реку от Кремля) и неподалеку от него. Традиционно эту повесть читают как смелое произведение, раскрывающее историческую и автобиографическую правду, как текст, который уточнял и расширял возможности отображения эпохи сталинизма в позднесоветском обществе. Этот подход, однако, не отражает сути повести, которую стоит рассматривать не как историю о сталинистском прошлом, но как репрезентацию трифоновского настоящего, как критику позднесоветских механизмов публичного дискурса и индивидуальной памяти, имеющих отношение к традиции государственного насилия; критику того типа коллективной социальной принадлежности, которая основывалась на публичном непризнании этой традиции. В основе моего прочтения повести Трифонова — описание постсоветского публичного дискурса и общественной немоты в отношении к коллективному насилию сталинизма; особое внимания я уделяю «первосцене» постсталинской истории и памяти — так называемому «секретному докладу», сделанному Никитой Хрущевым в 1956 году. Истории травмы и массового насилия часто описывают как тяжкое бремя для последующих поколений — можно вспомнить теоретические и исторические работы, посвященные последствиям Холокоста и коллаборационизма в Европе. Однако, как я покажу в своем анализе «секретного доклада» и повести Трифонова, истории массового насилия и кровопролития могут, как это ни парадоксально, сыграть «позитивную» или «конструктивную» роль в общественной и политической жизни. Я собираюсь продемонстрировать, что в позднесоветскую эпоху политические субъекты конструировались вокруг строгого молчания о последствиях коллективной травмы раннесоветского периода. Иными словами, культурное наследие массового насилия лежало в основании социальной стабильности и политического режима позднесоветской эпохи, когда жизнь более или менее регулировалась определенными законами.

 

Анна Разувалова

Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН, Санкт-Петербург

О наследовании «наследования»: традиционалистская риторика преемственности (из 1970-х в 2010-е)

 

Осторожное расширение спектра идеологически и культурно приемлемых традиций, признание «культурного наследия» одним из источников успешного поступательного развития советского общества, апелляции к «традиции» обычно трактуются исследователями как очевидные риторические симптомы консервативного поворота «долгих 1970-х». Стремление опознать себя на фоне «традиции», конструирование различных вариантов преемственности, действительно, были важны для самоидентификации многих групп как подцензурной, так и неподцензурной культур, но в наибольшей степени в разработке «идеологии наследования» (иначе говоря, в эссенциализации представлений о «незыблемых основаниях» русской культуры) преуспели позднесоветские национал-консерваторы — критики, публицисты, представители академического сообщества, писатели. Эта идеология явилась, по сути, вариантом реакции справа на эксцессы ранней фазы советской модернизации: отсюда предсказуемая «борьба» национал-консерваторов за классику, риторически и эмоционально укорененная в травматичном отторжении от разнообразных проявлений «левизны», полемика с формалистскими и структуралистскими теоретическими принципами, подрывающими безусловную ценность классического наследия, целенаправленное конструирование фигуры «наследника» — воплощения «общенародного» социального опыта.

Эта стратегия, принесшая в 1970-е годы ее сторонникам очевидные символические (и не только) дивиденды, на мой взгляд, оказала существенное влияние на формирование традиционалистских предпочтений широкой читательской аудитории, в том числе той ее части, чье становление пришлось на конец 1980-х – начало 1990-х годов. Не случайно, осмысливая эксцессы либеральных реформ 1990-х и ликвидацию их «разрушительных последствий» в 2010-е, общественные спикеры из этой среды настойчиво реанимируют топосы традиционалистской риторики 1970-х, которые позволяют разоблачать самозванцев-либералов, пытающихся «приватизировать» культурное наследие российского имперского и советского периодов. О трансфере культурно-идеологических моделей «наследования» и «преемственности» из позднесоветской в постсоветскую эпоху, контекстах и факторах, обеспечивающих их воспроизводимость в новой ситуации, и пойдет речь в докладе.

 

Ирина Сандомирская

Университет Сёдертёрна, Стокгольм

Реставрация-революция: теория и практика культурного наследия в государстве диктатуры пролетариата

 

В государстве диктатуры пролетариата нет необходимости в прошлом, а у пролетария, как утверждал М.Н. Покровский, нет времени на изучение классово чуждой ему истории. Тем не менее, отринув историю, диктатура пролетариата присваивает прошлое, но не в виде дискурса, а в качестве вещей, наделенных некоторой ценностью — полезностью или потенциальной выгодой. В этом смысле совсем иной аспект ценности представляет объект культурно-исторического наследия.

Значение культурно-исторического наследия в этом режиме объяснимо с точки зрения идеологии биополитики, в том числе дискурсов и практик коллективной идентичности. Однако оно не очень понятно с точки зрения символической экономии и теории ценности. Каким образом оказалось возможным взаимное примирение между ценностью вещи как памятника прошлого — и нигилизмом революционного режима, который отрицал одновременно и прошлое, и ценность как таковые?

Реставрация в некотором смысле являет собой культурную технологию освоения прошлого как ценности. Это пример революционного изобретения модерности. Я пытаюсь воспользоваться категориями и парадоксами теории и практики художественно-исторической реставрации для того, чтобы найти параллель между нею и реставрацией как политическим и эстетическим феноменом. Подлинно новаторскую роль реставрация играет в актуализации прошлого (ср. тыняновский парадокс архаистов-новаторов). При воссоздании утраченного она умеет конструктивно использовать деструкцию, а сам дискурс реставрации представляет собой легитимное поле для переживания таких несоветских и непролетарских аффектов, как скорбь, утрата, траур и меланхолия. Ценность реставрации и — шире — индустрии охраны культурного наследия находит для себя легитимацию в катастрофе, а также в пафосе преодоления катастрофы, превращающем трагедию в мелодраматическое воображение коллективной памяти.

 

Сергей Ушакин

Принстонский университет, США

Присутствие без идентификации: о постколониальных архивах советского прошлого

На примере фотографических проектов ведущих белорусских фотографов я попытаюсь показать, как советское прошлое ретроспективно превращается в этих работах в постколониальный архив, документирующий различные формы не-присутствия, дистанцирования и диссоциации. Работая в основном с визуальными материалами советского периода, современные фотографы активизируют и авторизируют «найденные» фотографии. В итоге их «вторичные» отпечатки прошлого — это одновременно и воспроизведение прошлого, и критический комментарий по поводу пределов его выразительных способностей.

Фотоработы Игоря Савченко, Алексея Ленкевича и Сергея Кожемякина, о которых пойдет речь, являются хорошими примерами искусства непрямой речи, примерами упражнения в использовании заимствованного языка. Традиционные конвенции реалистического портрета в данном случае целенаправленно эксплуатируются — как необходимое условие для создания пародических инкарнаций и мистифицирующих репродукций.

Мой доклад — это продолжение попыток описывать государства, которые возникли в ходе распада Советского Союза, как примеры постколониального состояния, — как «постколонии коммунизма». Преодоление угнетенности в рамках постколониальной теории во многом понимается как возможность шаткого баланса между субъектностью и субъективностью, между действием и рефлексией по поводу его возможности (или невозможности). Отсутствие свободы действия компенсируется изощренными техниками саморефлексии по поводу этого отсутствия.  В этом контексте техники вторичного присвоения — это, прежде всего, техники ре-сигнификации, техники переосмысления и гносеологической ре-ориентации, которые дают подчиненным группам дискурсивную возможность «ответить» с помощью тех самых категорий, которые были созданы для того, чтобы держать их в подчинении.

Благодаря Бенедикту Андерсену мы знаем, что нации — это воображаемые сообщества. Работы Минской школы фотографии хорошо демонстрируют из каких практик и элементов составляется это воображение. Базовые модели и принципы национальных образований оказываются выраженными с помощью визуальных средств в ситуации, когда дискурсивная кристаллизация этих моделей и принципов еще не произошла. Визуальность становится методом радикальной критики документальной функции фотографических архивов, критики ставящей под сомнение законченность имеющихся исторических нарративов.

 

Сюзанна Франк

Гумбольдтовский университет, Берлин

Нежеланное наследие и архив

 

Культурное наследие можно рассматривать и использовать как ресурс символического капитала. В различные исторические периоды соответственно актуальным ценностям и стилистическим предпочтениям из архивного резервуара выбирались и использовались отдельные его части.

Следует различать периоды, более высоко оценивающие наследие как ресурс культурных ценностей, и периоды, пренебрегающие наследием, когда конструкция ценностей и идентичности происходит прежде всего на основе девальвации ценностей прошлого и четкого противопоставления ему. Лучший пример последней ситуации — радикальный/революционный модернизм начала XX века: авангард. В этой перспективе настоящее время можно рассматривать как эпоху прямо противоположную такого рода пренебрежению наследием.

Архив – это хранилище интеллектуального наследия, знаний о прошлом, о правилах и законах, на которых основано существующее государство, общество, культура. Только путем включения в архив свидетельства и знания о прошлом обретают статус факта и символическую ценность. От них — от их актуальности и надобности — можно (временно) отказываться, больше не рассматривая их как наследие или считая их ненужным или мешающим наследием, но, пока они включены в архив, они могут быть вновь реактуализированы.

Как инструмент государственной власти архив одновременно служит сохранению государственных тайн (Geheimhaltung von Herrschaftswissen) и конструированием государственной идентичности с помощью документов и свидетельств о его истории.

Актуальные исследования архива как (государственной) институции и ее механизмов обратили внимание на случаи, когда архив — обычно в контексте резкого изменения ситуации — превращается из инструмента государственной власти в инструмент сопротивления этой власти, перестает работать как официальная память, подтверждающая легитимность государства, и становится антипамятью, свидетельством несправедливости, нелегитимности власти и государства. С точки зрения государства архив в такой ситуации превращается в нежеланное наследие.

Архивы ГУЛАГа — это хранилище знаний о деятельности государственной власти, которое в постсоветское время превратилось в хранилище свидетельств о преступлениях. Не только для государства, — но в первую очередь для него, — этот архив представляет собой нежеланное наследие, которое очень трудно — и вообще не очень хочется — интегрировать в официальный нарратив отечественной истории.

Для (больших) нарративов, с помощью которых конструируется культурная или национальная идентичность, делается выбор из архива (который сам по себе уже основан на процедурах селекции). Выбор позволяет игнорировать то, что считается нерелевантным, или то, что мешает или противоречит той версии истории, которую хочется рассказать.

Художественная литература, обрабатывающая исторический материал, тоже выбирает и рекомбинирует выбранное. Среди таких произведений можно отличать те, которые употребляют архив для выбора и рекомбинации, от тех, которые осмысляют архив как таковой, вместо того чтобы сделать выбор и рассказать линейную историю.

В своем докладе я хочу обратить внимание на две тенденции современной художественной литературы на тему ГУЛАГа: главная нарративная стратегия первой состоит в попытке интегрирования истории ГУЛАГа в национальный нарратив, в то время как примеры второй тенденции стараются обратить внимание на неинтегрируемость архива/памяти ГУЛАГа. Представители второй тенденции обращают внимание на проблематику самого архива как такового как нежеланное и в целом интегрируемое наследие, которое, напротив, препятствует конструкции целостного нарратива. И как раз в них — как, например, в романе Сергея Лебедева «Предел забвения» — архивная тематика инсценируется с помощью арктической вечной мерзлоты, которая оказывается естественным архивом, где — в отличие от архива как культурной институции — сохраняется все, несмотря на человеческую волю, стремящуюся сохранить или, наоборот, уничтожить память о жертвах и палачах, об исторических фактах в целом.

 

Андреас Шёнле

Лондонский университет, Великобритания

Реконструкция ВДНХ, или Необыкновенная гибкость наследия

 

Масштабная реконструкция ВДНХ, начавшаяся в 2014 году, когда администрация города Москвы получила контроль над парком, ставит своей целью влить «новое содержание» в существующую оболочку сталинской архитектуры. По словам Семена Михайловского, комиссара выставки, о реконструкции ВДНХ на венецианской Биеннале 2016 года, речь идет о «дезактивизации пораженных идеологией территорий». Интересно проследить, насколько это вообще возможно, когда на выставке почти вся архитектура насыщена символами государственной идеологии. На деле, как будет проанализировано в данном докладе, реконструкция ВДНХ создает новую государственную идеологию, в которой сталинское архитектурное наследие, адаптированное под современные цели, служит эстетическим фоном для утверждения величия российской государственности и является попыткой создать новый тип субъекта (точнее, по-новому создать старый его тип), культурно и возвышенно проводящего досуг, отождествляясь с целями государства. Таким образом, в этом докладе будут рассмотрены методы эстетизации сталинской архитектуры ВДНХ, а также многочисленные дискурсивные положения, выдвинутые руководителями и кураторами ВДНХ в оправдание своих действий и решений. В итоге, будет уделено внимание тому, что именно было утеряно в подобной апроприации наследия выставки.

 

Мария Энгстрём

Упсальский университет, Швеция

Аполлон против Черного квадрата: постсоветский консерватизм как контркультурный проект

 

В докладе будет рассмотрена идеологическая программа «нового русского классицизма», предложенная в начале 1990-х годов художником и теоретиком искусства Тимуром Петровичем Новиковым (1958—2002). «Новая Академия Изящных Искусств», основанная Новиковым в 1989 году, стала первым постсоветским сообществом эстетической реакции, которое обращается к античности и аполлоническому искусству как радикальной альтернативе процессам культурного и политического распада. Образцы консервативного авангарда Новиков находит не только в петербургском эллинизме начала XX века, но и в актуальной западной квир-фотографии, прежде всего в творчестве Роберта Мэпплторпа, Пьера и Жиля, МакДермотта и МакГофа. Максимально провокативным для начала 1990-х годов был, однако, не столько поиск границ сексуальной идентичности, сколько «подозрительное» классицизирующее фигуративное искусство, слишком близко стоящее к тоталитарной эстетике. Консервативная революция Новикова была направлена в первую очередь против арт-истеблишмента того периода — московского концептуализма и «салонного» акционизма. Московскому интеллектуальному искусству текста Новиков предлагает альтернативу — чувственное петербургское искусство тела, концептуалистскому репрезентативному перфомансу — непрекращающийся и нефиксируемый перфоманс жизни, а герметичности и отчужденности модернизма и актуального искусства — сентиментальный эстетический популизм и концепцию «нового русского ренессанса».

Новиков выступает против музеефикации классики и ставит перед современным искусством проблему реанимации античности: «Откопанные и возрожденные Ренессансом Венеры и Аполлоны ныне спят в хрустальных гробах музеев непробудным сном. Их бы снова открыть, да как?» Фотографирование и рисование классической скульптуры и архитектуры было объявлено Новиковым важнейшими задачами неоакадемической «таксидермии» — сохранения в современности репрезентаций, визуального присутствия образов европейского и русского неоклассического искусства. Любимыми объектами неоакадемических ремиксов и ремейков становятся скульптура и архитектурные ансамбли имперского и сталинского периодов, а сами неоакадемисты с удовольствием позируют друг другу в образе прекрасных статуй или богов.

Сегодня концепция России как защитницы великой европейской культуры от потерявших «цивилизационную память» европейцев, сформулированная Новиковым в середине 1990-х годов, становится актуальной. Культурные инициативы последних лет (прежде всего выставочная политика) свидетельствуют о том, что на первый план в поиске национальной репрезентации выходит дискурс России как «настоящей» Европы, как христианской европейской цивилизации, имеющей корни в античности. Если вплоть до событий на Украине и в Сирии эти идеи развивались в неоконсервативных субкультурах (активнее всего, помимо неоакадемизма, в неоевразийстве и отчасти в младоконсервативных кругах), то в последние годы мы наблюдаем их активное присутствие в политическом и культурном мейнстриме.


 

УЧАСТНИКИ

 

Светлана Адоньева

Фольклорист, антрополог, доктор филологических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета, автор статей и монографий, посвященных фольклору и массовой культуре. Среди них: Категория ненастоящего времени (2001); Прагматика фольклора (2004, 2018), Дух народа и другие духи (2009, 2016), Символический порядок (2011). Лауреат Премии Американского фольклористского общества и Чикагского университета за лучшую книгу по фольклору за 2013 год (Светлана Адоньева, Лора Олсон. Традиция, трансгрессия, компромисc: Миры русской деревенской женщины).

 

Глеб Ершов

Доцент Санкт-Петербургского государственного университета (факультет свободных искусств и наук). Куратор галереи NAVICULA ARTIS (с 1994 года). Организатор и куратор Международного Хармс-фестиваля (1995—1998, 2005). Постановщик спектаклей и перформансов в Музее петербургского авангарда (2011—2016) и в Русском музее. С 1990 года по настоящее время — организатор и куратор выставок, фестивалей, спектаклей, прогулок в Москве, Санкт-Петербурге, Ленинградской области, Калининграде, Перми, Екатеринбурге, Красноярске, Туле, Польше, Германии. Исследователь русского и зарубежного искусства ХХ—ХХI веков.

 

Илья Калинин

Филолог, историк культуры, критик. Доцент факультета свободных искусств и наук СПбГУ. Шеф-редактор журнала «Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре». Редактор книжных серий «Библиотека журнала “Неприкосновенный запас”» и «Интеллектуальная история», выходящих в издательстве «Новое литературное обозрение». Автор многочисленных научных статей, опубликованных в журналах: «Ab Imperio», «Baltic Worlds», «Sign Systems Studies», «Social Sciences», «Russian Literature», «Russian Studies», «Russian Studies in Literature», «Slavonica», «Wiener Slawistischer Almanach», «Неприкосновенный запас», «Новое литературное обозрение», «Звезда» и т.д. В настоящее время работает над книгой «История как искусство членораздельности. Русские формалисты и революция».

 

Катриона Келли

Профессор Оксфордского университета, действительный член Британской академии, автор многочисленных исследований по истории русской культуры, в том числе двух монографий: Remembering St. Petersburg (Oxford, 2015), Socialist Churches: Radical Secularization and the Preservation of the Past in Petrograd and Leningrad, 1918-1988 (Northern Illinois University Press, 2016),  также статей о локальной памяти и отношении к прошлому в СССР и постсоветской России.

 

Драган Куюнжич

Профессор Университета Флориды, преподает теорию кино и медиа, иудаику, славистику и германистику. Автор многочисленных статей, посвященных критической теории, деконструкции и литературной критике. Редактор книг Deconstruction, A Merry Science (1985), Khoraographies for Jacques Derrida on July 15, 2000» (2000), Who or What — Jacques Derrida (2008), двухтомника J о Джозефе Хиллисе Миллере (2005), Provocations to Reading (2005) и tRace: Etienne Balibar and Jacques Derrida. Также под его редакцией вышли сборники, посвященные Вальтеру Беньямину, Михаилу Бахтину и Самуэлю Веберу. В список его публикаций входят монографии Critical Exercises (Белград, 1983), The Returns of History (New York, 1997) и Воспаление языка (М., 2003). В настоящее время работает над монографией Ghost Scriptum и книгой о фильме The First Sail: J. Hillis Miller. Его документальный фильм Frozen Time, Liquid Memories о Холокосте на территории Сербии и Франции был показан в Европе и США, в том числе в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне.

 

Иван Микиртумов

Доктор философских наук, профессор кафедры логики СПбГУ. Область научных интересов: логическая семантика, риторика, теория аргументации.

 

Галина Орлова

Доцент кафедры социальной психологии Южного федерального университета (Ростов-на-Дону), доцент Департамента социальных наук Европейского гуманитарного университета (Вильнюс).

 

Кевин М.Ф. Платт

Историк культуры, PhD (Стэнфордский университет), заведующий программой сравнительной литературы и литературной теории Пенсильванского университета. Область интересов: репрезентации истории и коллективная память в России, российская историография, русская лирическая поэзия, русская культура после распада СССР. Автор книг History in a Grotesque Key. Russian Literature and the Idea of Revolution (Stanford University Press, 1997; русский перевод: История в гротескном ключе: Русская литература и идея революции». М.: Академический проект, 2007) и Terror and Greatness: Ivan and Peter as Russian Myths (Cornell University Press, 2011). В настоящее время заканчивает книгу «Культурные практики извне: русские в Латвии» и работает над исследованием о русской историографии XVIII—XXI веков. Живет и работает в Филадельфии, США.

 

Анна Разувалова

Кандидат филологических наук, автор монографии Писатели-«деревенщики»: литература и консервативная идеология 1970-х годов (М.: НЛО, 2015), глав в коллективных монографиях Сибирский текст в национальном сюжетном пространстве (Красноярск, 2010), Сибирская идентичность в зеркале литературного текста: Тропы, топосы, жанровые формы XIX—XXI веков (М., 2015). Сфера научных интересов: позднесоветский и постсоветский традиционализм, колониальные и имперские нарративы, регионализм как идеология и литературная традиция.

 

Ирина Сандомирская

Родилась в Москве, окончила Институт иностранных языков и аспирантуру по общему языкознанию при Институте языкознания АН СССР, работает в Университете Сёдертёрна (Швеция) в Центре балтийских и восточноевропейских исследований, профессор по специальности cultural studies, автор около 50 публикаций, в том числе (в соавторстве с Н.Н. Козловой): Я так хочу назвать кино; «Наивное письмо»: опыт лингво-социологического чтения (М., 1996); а также: Книга о Родине: Опыт анализа дискурсивных практик (Вена, 2001); Блокада в слове: очерки критической теории и биополитики языка (М., 2013). Лауреат Премии Андрея Белого (2013).

 

Сергей Ушакин

Профессор кафедры антропологии и кафедры славистики Принстонского университета. С 2011 года руководит Программой российских, восточноевропейских и евразийских исследований университета. Автор книги The Patriotism of Despair: Nation, Loss, and War in Russia (Cornell University Press), соредактор антологии военной корреспонденции: ХХ век: Письма войны (НЛО, 2016), редактор-составитель трехтомника Формальный метод: Антология русского формализма (Кабинетный ученый, 2016). Печатался в журналах: «Qui Parle», «boundary2», «Ab Imperio», «Новое литературное обозрение», «Неприкосновенный запас» и др.

 

Сюзанна Франк

Славист, филолог, историк культуры. Профессор Гумбольдтовского университета (Берлин). С 2010 года возглавляет Программу восточнославянских литератур и культур. Сфера научных интересов связана с историей и современным состоянием литератур на постимперском пространстве, историей формирования культурной памяти и политики культурного наследия, а также геопоэтикой. Среди последних публикаций под ее редакцией выходят сборники: Bildformeln. Visuelle Erinnerungskulturen in Osteuropa (Bielefeld, 2018), Arctic archives. Ice, memory, and entropy (Bielefeld, 2018).

 

Андреас Шёнле

Профессор в Колледже Королевы Мэри Лондонского университета, автор недавно вышедшей на русском языке книги Архитектура забвения. Руины и историческое сознание в России нового времени (НЛО, 2018). Также является автором книг и статей об российской элите XVIII века, о политическом значении садов и парков, о литературном путешествии и о разных других темах, связанных с русской культурой.

 

Мария Энгстрём

Доцент, научный сотрудник кафедры славянских языков Института современных языков Упсальского университета. Сфера интересов: постсоветский радикальный консерватизм в политике и искусстве, позднесоветский художественный и музыкальный андеграунд, постсоветское православие и имперские нарративы, квир-визуальность. Среди последних публикаций статьи Conservative Imperfection: The Visual Aesthetics of «Leningrad» (2018), Daughterland [Rodina-Doch]: Contemporary Russian Messianism and Neo-conservative Visuality (2017), Neo-cosmism, Empire, and Contemporary Russian Art: Aleksei Belyaev-Gintovt (2017), Contemporary Russian Messianism and New Russian Foreign Policy (2014), сборник: Digital Orthodoxy: Mediating Post-Secularity in Russia (в соавторстве, 2016). В настоящее время руководит научным проектом Visuality without Visibility: Queer Visual Culture in Post-Soviet Russia (2017—2020) и заканчивает работу над книгой Conservative Visions: Art and Politics in Contemporary Russia.

 

Поделиться...


| Ваш отзыв »

Отзывы